Творчество народного художника России Леонида Малафеевского адресовано тем, для кого понятие красоты неотделимо от гармонии, а суть искусства состоит в удовлетворении естественной для человека потребности – жить в эстетически оформленном пространстве. Он сознательно абстрагируется от реальности, предлагая вместо этого мир эмоций, ощущений и концепций. «Обреченность» от собеседования с натурой превращается в таинство и уступает место художественной рефлексии, взгляду творца вглубь себя. Его хрупкие и изменчивые образы всегда наполнены символическим содержанием.
В поисках художественной и эмоциональной выразительности Леонид Малафеевский всегда разнообразен. Не пренебрегая прямыми отсылками к натурному впечатлению и работая в традиционных жанрах, он легко стирает границы между ними, синтезируя черты разных стилей, преобразуя их, создавая собственную эстетическую формулу.
Обращаясь к пейзажу и натюрморту, художник вдохновляется эстетикой импрессионизма, но по-своему интерпретирует его ключевые идеи. Позволяя себе нарративное воображение, он сочетает классическую импрессионистическую технику с абстрактным искусством, предлагая зрителю расслабится и погрузиться в поток цвета и атмосферы, без необходимости изображения узнаваемых объектов.
Так, в работах «Красное, желтое, синее», «Экскурсия в рай», «Торжество», «Как я провел лето. Сочинение» мы, с подачи автора, любуемся живой, красивой субстанцией поверхности холста, созданной его врожденным даром живописной чувственности, подобно природе, сотворившей россыпи драгоценных камней. Ощущаем как много теплого, тягучего, медового солнца в картинах «Пронизывающий свет», «Бархатный сезон», «Сентябрь», «Всё что останется». Чувствуем эмоциональную невесомость, легкость, игру, движение в «Провинции» и «Траектории бабочки».
Однако, художнику тесно в рамках одного стиля. В портретах и жанровых композициях он, формально сохраняя некоторое сходство с реальными объектами, отталкивается от личных эмоций и переживаний, двигается в сторону абстрактного экспрессионизма. Эти работы характеризуются внутренней динамикой, деформацией «естественной» формы в пользу абстрактной, а также особой напряженностью цвета.
Его триптих «Аллегория» своей геометрией напоминает разбитый вдребезги витраж. Расколотые на части и перемешивающиеся друг с другом фрагменты лиц и тел изображены одновременно с разных точек зрения, образуя сложно организованное динамическое целое. Архитектоника работы, подчиненная строгой канонической форме, едва сдерживает буйство экзистенциального смятения. Мир, разлетающийся на осколки, из которых созидается совершенно новое, наделенное вселенским размахом.
Перед нами разворачивается целостная философская система, выраженная в концентрированной эстетической формуле, где каждая деталь, начиная от выбора цвета и заканчивая ритмическим рисунком, работает на утверждение центральной драматической коллизии.
Еще один образ искаженного гримасой мира, которому противостоит человек, со всеми его сиюминутными импульсами – картина «7 эмоций». Ее композиция до предела насыщена изображениями дробящихся и пульсирующих лиц, скрывающих свою сверхчувствительность под масками. Деформация, гротеск, резкость и угловатость ритмов, локальные цветовые пятна, контурная обводка – всё способствует передаче эмоциональной лабильности персонажей, остро реагирующих на происходящее вовне и внутри себя.
Тема страсти и человеческой природы в картине «Египетские ночи» - вновь повод импровизировать с содержанием и формой. Для художника особая пластическая дерзость – взаимодействие обнаженных тел, ритмическое движение линий и пятен, по-новому осознанная живописная плоскость – это не слияние живописного и чувственного, а исключительно поиск художественной выразительности, отвечающей его живописно-беспредметной концепции. Загадочность сюжета, некоторая его неопределенность подводят зрителя к размышлениям и открытиям, оставляя простор для творческой фантазии.
Игры воображения, связанные с формальными экспериментами, продолжены в работах «Соседняя Галактика» и «Мегаполис». Это живописный узор вселенной, великолепная организованность Мироздания, попытка донести до зрителя космические закономерности, сигналы, что посылает нам природа о своем устройстве. Их надо только расшифровать!
Еще один подход в создании образа одновременно живого и схематичного представлен в работах «Лета», «Блики». Художник раскладывает живописную форму на множество бесконечно повторяющихся простых фигур и через взаимодействие цветовых потоков и смещение перспектив формирует ощущение постоянного движения. Тем самым он превращает статичную плоскость в живую, дышащую среду, которая, вызывая чувство гармонии, завораживает и словно гипнотизирует.
Свободная от канонов живопись Малафеевского рождает ощущение полной импровизации, а видимый мир на его полотнах подобен сказочной феерии, сочетающей иллюзорность и мистический эффект соучастия, распаляющей фантазию и предполагающий активную зрительскую вовлеченность.
Ирина Серова
искусствовед,
Союз художников России, Ярославское областное отделение
Леонид Малафеевский: линия как философский жест
У Бродского есть очень глубокое и емкое утверждение о том, что поэзия – это перевод метафорических истин на земной язык. Ту же формулировку можно применить к любому искусству, будь то музыка, танец, архитектура, живопись или графика, с той лишь поправкой, что язык у каждого будет свой. Художник не просто созерцатель, но Свидетель и Проводник. В его руках настоящее зеркало мироздания, в котором можно увидеть не только внешнее отражение реальности, но и скрытый смысл, подлинную суть. Это зеркало может быть холстом, бумагой, куском мрамора или серией тактов – не имеет значения. Важно, что через него проступает нечто большее. Изображение этого мира, помноженное на экзистенциальный опыт автора, и есть произведение искусства.
Творчество Леонида Малафеевского – загадочное и многослойное. На первый взгляд его работы кажутся легкими, яркими, но за внешним впечатлением скрывается глубокий смысл. Первое восприятие – эмоциональный взрыв. Цвет, форма, пространство – всё наполнено выразительной энергией, но за этим экспрессивным слоем постепенно проявляется другой уровень – холодная и точная аналитика. Художник работает с пространством и цветом не интуитивно, а как мыслящий архитектор, выявляющий скрытую структуру образа.
Переход к графике Малафеевского – это не просто отказ от живописности, это возможность качественно нового высказывания, проявление мощного философского жеста. Художник избирает новую программу, которая ничего общего не имеет с созерцанием. Исчезает живописная «плоть», открывается пространство иной глубины. Вместо многослойной поверхности – линия. Резкая, уверенная, разоблачающая.
Эта линия не столько описывает, сколько разрушает привычный образ, разрывает его на части, отказывается от иллюзии целостности. Именно линия, прорезывающая реальность, открывает зыбкий и неустойчивый ландшафт внутреннего.
Графика Малафеевского – не форма наблюдения, а способ радикального приближения. Здесь нет дистанции, нет даже самой возможности спокойного созерцания. Художник подводит зрителя к самой поверхности бытия, заставляя заглянуть в зеркало, которое раскалывается от напряжения. Разрушается привычное ощущение центра, единого смысла. Искусство превращается в философский опыт, в столкновение с неопределенностью.
Особое значение в графических работах Малафеевского приобретает выбор фона - светлого или черного. Светлый фон традиционно ассоциируется с чистотой, пространством и открытостью. Он словно поле, на котором линия возникает как явление, выступая на первый план, становясь телом мысли и светом идеи. Здесь именно тень пронзает свет – акт метафорического сопротивления и утверждения. Черный фон подчеркивает драматизм, напряженность, создает ощущение пустоты, в котором возникают внутренние конфликты. Эти два поля – светлый и черный – видятся как две стороны единого экзистенциального опыта.
В этом акте отчуждения, в разбитом зеркале отражений рождается новая форма бытия, неустойчивого и противоречивого, но именно здесь возникает поиск нового смысла. Художник не предлагает готовых ответов, а ставит нас перед выбором – принять раздробленность мира и, через осознание своей уязвимости, найти пути к внутреннему единству. В этом экзистенциальном диалоге между линией и пустотой, светом и тенью, рождается пространство для личного открытия – подлинного, глубоко человеческого, где искусство становится не только отражением, но и началом нового пути.
Ирина Реховских,
искусствовед